ОДИНЕЦ ИЗ АБРИКОСОВОЙ РОЩИ
На бахчу к Юсуфу повадился кабан-одинец. Он не столько съедал арбузы, сколько портил — и снова незаметно уходил в горы.
— Настоящий шайтан, — пожаловался мне Юсуф и взмолился: — Помоги,
Николай-ака, избавиться от него! И зачем чушке арбузы? Абрикосов, что ли, мало в горах?
Только через месяц у меня на службе появилось свободное «окно» и я приехал к Юсуфу.
Запасшись путевкой, уже на месте, мы подробно обсудили предстоящую охоту. Еще раз проверили патроны, ружья, а вечером, по холодку, отправились на засидки, заранее приготовленные моим предусмотрительным другом.
Пришли мы на места до заката солнца, чтобы запахи наших следов и одежды до темноты успели выветриться. Ведь кабан — зверь крайне осторожный. У него сильный слух и обоняние. При малейшей подозрительности он молнией шарахается в сторону. И ждать его в эту ночь уже будет безрезультатно.
Я занял «точку» на южном склоне, а Юсуф на северном — по ходу кабаньей тропы.
Луна золотым иноходцем величественно выплывала из-за дальних высоких снежников, заливала щедрым светом урочище, огромные камни-валуны, порыжевшие махалки камышей... Где-то справа на дереве неугомонно и настойчиво совка-сплюшка извещала округу коротким криком: «Сп-лю, сп-лю!..» — а сама все никак не могла уснуть. Но голос ее действовал гипнотически. Хотелось вздремнуть. А когда ресницы невольно слипались, я инстинктивно вздрагивал. Старался отогнать сон каким-нибудь приятным воспоминанием.
Уже и луна постепенно пошла на убыль, и совка-сплюшка устала выкрикивать «сп-лю, сп-лю!», и резче под тяжестью росы потянули запахи от высохших трав, когда на тропе наконец мелькнуло расплывчатое пятно. Я осторожно, словно платком очки, протер кулаком глаза. «Пятнышко» вроде прояснилось, медленно приобретая туловище, вытянутое рыло... Оно с каждым шагом росло. Кабан-одинец?! Он совершенно бесшумно двигался в мою сторону. И, — что скрывать! — как часто бывает в подобных случаях, мной овладела робость. Но она сразу отошла на второй план. Ведь патроны мои были снаряжены сильными зарядами бездымного пороха, крупной картечью — шестнадцать штук в каждом снаряде 12-го калибра. В прошлом году под Букой я уже брал ими одного кабана с расстояния сорока шагов. Это придавало мне уверенности в моих действиях. Я стал выцеливать надвигающуюся на меня живую «мишень». Взор и мысли были прикованы к бахче. Еще, еще!.. Я делаю короткий вздох и плавно нажимаю на спусковой крючок. Эхо выстрела катится к горам. Кабан бросается вправо, в кусты. Я запоздало посылаю вслед ему второй заряд, поспешно слезаю с лабаза, устроенного на старом турангиле. Осторожно приближаюсь к месту, где еще недавно проходил одинец. Светает. Тропа и окрестности хорошо видны. А вот и капельки крови. Они уходят сквозь куртинки полыни в сторону ручья. Вскоре возле камня с подветренной стороны я хорошо вижу лежащего кабана.
«Готов, — мелькает в голове. — Выстрелы удались».
Невольно на память приходят строчки из «Дерсу Узала» Арсеньева: «Если один выстрел, то мясо есть! Если два, то может быть, а если три и больше, то зверь ушел!» Золотые слова. К счастью для Юсуфа, третий выстрел не понадобился.
Уже возле туши слышу за спиной шумное дыхание Юсуфа. Видимо, так быстро он спешил на мои выстрелы. Обойдя кабана кругом, мой друг искренне удивился его крупными размерами.
— Вай-вай, настоящий шайтан! Я же говорил тебе, Николай-ака...
— Ладно уж, — улыбнулся я и повернул разговор в нужное русло: — Как бы теперь допереть кабана до дома?
 Юсуф сочувствующе посмотрел на меня и пообещал арбу с ослом, но при этом взял с меня твердое слово никому не говорить об этом.
Одинца-секача, закрыв мешковиной, я привез в поселок к тетке Марфе и сгрузил его во дворе под виноградником.
Известно, что по мусульманскому закону есть свинину большой грех — хором. Поэтому, когда вечером кабана поджарили, Юсуф пришел на «огонек» и попросил отрезать ему кусок мяса от правого бока.
— Почему правого? — искренне удивился я.
Юсуф лукаво, по-насреддиновски, объяснил:
— Когда Магомед увидел умирающую свинью, она лежала на левом грязном боку. Значит, правый бок у чушки чистый, его можно кушать с чистой совестью.
В ту осень больше никто не посягал на арбузы Юсуфа.

«КОБЫЛОЙ» НА ТЕТЕРЕВОВ
Лет листвы в лесу, вкрадчивые шорохи, плюмканье капели выпугнули зайца-русака в поле.
Все утро я с приятелем Кириллом Новотновым — местным зоотехником в поисках косого прошарил многие куртинки и островки бурьянов возле осиновых подлесков, но тщетно...
Не подняли ни одного русака. А ведь были зайцы, были!
Кирилл божился, что сам видел, как не далее субботы его сосед-тракторист принес домой трех косошарых.
Но у того была собака, а мы — без... Недооценили преимущество четвероногого помощника перед узеркой.
Сидим на мокрой от росы стерне, усталые и недовольные. Молча выковыриваем прутиками липкую глину из-под сапог. Обдумываем, как быть дальше.
Солнце пробивается сквозь бурую ветошь, набитых ненастьем, туч.
И вдруг Кирилл хватает меня за рукав старой телогрейки:
— Смотри!
Справа от нас в метрах в трехстах на противоположном краю поля в редком березовом колке показались тетерева. Издали кажутся — обугленные головешки облепили живое дерево. Погода была тихая, неветренная, и птицы по очертаниям силуэтов сидели зобами к солнцу, спинками к нам. Это то, что надо охотнику. Но как подобраться к полевикам на верный выстрел? Ведь тетерева очень чуткие и при малейшем подозрении снимаются с места.
План скрада возник сам собой.
— Ты помнишь игру в «кобылу»? — спрашиваю я Кирилла вполголоса.
Многие знают эту детскую игру, когда кто-то из нас становился «кобылой», а остальные старались сесть на нее. И чем больше будет «седоков», тем лучше. Игра продолжалась до тех пор, пока «кобыла» не разваливалась. А победителем считался тот, кто дольше выдержит на себе непомерный груз.
— Ну, — отвечает утвердительно Кирилл, подумав. — А при чем тут игра?
— А при том, — продолжаю развивать свою мысль. — Я буду «лошадью», а ты «верховым». Так мы, может, подберемся на выстрел к тетеревам.
Кирилл был младше меня и легче.
— А что? — улыбнулся приятель. — Давай попробуем. Будь что будет!
Авось повезет...
Тут же обсудили дальнейшие действия. Поскольку я буду «кобылой» и тащить на себе Кирилла, ноги и руки затекут, а, значит, стрелок из меня никакой. Поэтому мое ружье решили оставить.
Стрелять будет Кирилл, если, конечно, подберемся... И ружье у него подходящее: убойное, 12-го калибра, и дробь тройка... Ну, что ж, как говорится, с Богом! Мы медленно направились в сторону птиц, но не прямо на них, не в тыл, а как бы мимо, мимо...
Вскоре косачи из присадистого леска нас заметили, насторожились. Вытянули шеи, разглядывая необычный движущийся «объект»: не то лошадь, не то подводу... Вообще тетерева любопытные птицы. Но до поры, до времени... Пока не почуют подвоха. А мы все продолжали потихоньку двигаться вперед, у меня катился градом, а колени заметно дрожали, хотя Кирилл и старался не сильно наседать.
Когда «подъехали» к тетеревам «на выстрел», нервы у них не выдержали. Полевики захлопали крыльями, вот-вот снимутся с места...
И тут наша «кобыла» развалилась. Кирилл сполз на землю, вскинул ружье. Выделил самого крупного косача, плавно нажал на спусковой крючок. Раз, другой... Тетерев будто замер, потом кувыркнулся головой и кулем свалился вниз. Остальные с шумом взлетели и скрылись в сторону ельника.
Хорошего «черныша» мы взяли, крупного, краснобрового, с голубовато-стальным блеском оперения. С лирой на долгом хвосте, со снежным подхвостьем и зеркальцами на крыльях. Получается, ходили на зайца, а достался тетерев.
Известно, что на полевиков охотятся с подъезда: один сидит с ружьем в телеге, а другой правит лошадью... Но чтобы «кобыла» сама стреляла...

НА БОБРИШНОМ УГОРЕ
Небо индигово-синее. Солнце лохмато-рыжее. Липы, березы, осины «дымят» золотисто-светлым пламенем.
Тихо на открытой поляне и на засыпанной листвой просеке. Зато каждый сучок под ногами откликается одиночным выстрелом, а то и дуплетом. И — снова тишина.
Но вот из-за Бобришного угора доносится чей-то лай. Чистый, звучный голос приближается, нарастает, наливается певучестью, катится волнами по всему осеннему лесу. Становится частью леса, старого егеря Павла Дмитриевича, меня.
— Яркоголосый! — расцветает улыбкой старик, заранее радуясь появлению своего гончака.
... Сколько лет прошло, а не меркнут в памяти моей однотонные краски угора, стойкие его запахи, яркие звуки...